четверг, 28 мая 2009 г.

“Чтец” – книга и фильм

Вчера наконец посмотрел фильм “Чтец” (режиссер – Стивен Долдри, в главной роли - Кейт Уинслет). Полное разочарование от фильма. И еще большее уважение к книге.

Пару месяцев назад прочел эту книгу Бернхарда Шлинка и она стала для меня одним из немногих открытий за последние годы. Она помогла понять то, над чем – странное совпадение – я всё чаще и чаще думаю... А может и запутала еще больше? - с какой стороны смотреть. Я уже писал это споря с кем-то в интернете. Дело в том, что когда я приезжаю в Германию, то время от времени начинаю мучиться такой неразрешимой для себя загадкой - как ТАКОЕ могло случиться в этой стране? Кругом любезные улыбающиеся люди, дружелюбные коллеги и знакомые... А потом обнаруживаешь закрытое на замок еврейское кладбище или монумент на месте бывшей синагоги. Потом опять все замечательно - приглашают в гости, говоришь об истории, культуре, вроде тебя понимают и ты всех понимаешь. А потом снова натыкаешься на памятник советским узникам, расстрелянным за несколько дней до освобождения города союзниками...
Так вот, мне кажется, что подобное чувствовал Михаэль Берг:
Я хотел понять и вместе с тем осудить преступление Ханны. Но для этого оно было слишком ужасным. Когда я пытался понять его, у меня возникало чувство, что я не могу больше осудить его так, как оно, по сути дела, должно было быть осуждено. Когда я осуждал его так, как оно должно было быть осуждено, во мне не оставалось места для понимания. Но одновременно с этим я хотел понять Ханну; не понять ее означало снова предать ее. Я никак не мог справиться с этой дилеммой. Я хотел проявить себя как в одном, так и в другом: в понимании и в осуждении. Но и то и другое вместе было невозможно.
И вторая очень важная мысль:

Иногда мне кажется, что критический подход к нацистскому прошлому был не причиной, а только выражением конфликта поколений, который воспринимался тогда как движущая сила студенческих выступлений. Ожидания родителей, уйти из-под давления которых считает себя обязанным каждое поколение, оказались просто развеянными тем фактом, что эти родители обнаружили свою полную несостоятельность в Третьем рейхе или, самое позднее, после его крушения.

Как могли те, кто совершал во имя национал-социалистских идей преступления, или равнодушно смотрел, как они совершаются, или безучастно отворачивался от них или же те, кто после сорок пятого терпел в своем обществе преступников или даже относился к ним как к себе равным, как могли такие родители еще что-то говорить своим детям? Но, с другой стороны, нацистское прошлое было темой и для детей, которые ни в чем не могли или не желали упрекнуть своих родителей. Для таких детей критический подход к нацистскому прошлому был не проявлением конфликта поколений, а настоящей проблемой.

Книга вообще намного больше, чем любовная история подростка и зрелой женщины (как это видят многие) - это попытка осмыслить судьбу целого поколения. Это и конфликт с родителями, жившими в эпоху Третьего Рейха, и поиски ответа на проклятый вопрос - как могли немцы добровольно участвовать в преступлениях? Мне, кажется, после книги это стало чуть-чуть яснее - Ханна просто делала работу, не думая хорошо это или плохо, у нее не было и тени раскаяния до того как она научилась читать в тюрьме. А еще более законченно это впечатление выражает шофер, спокойно рассказывающий о расстреле евреев.
В фильме все это выброшено – прослеживается в основном связь Ханны и Михаэля (без особой психологии, но откровенные сцены не забыты), притом все больше зрителя подводят к обвинению Михаэля за то, что он промолчал о неграмотности Ханны на суде. А каково было подростку (к тому же оторванному от сверстников благодаря Ханне) открывать для себя правду о своей стране... о старшем поколении (в том числе и родителях , которые даже если не участвовали в этом безумии, то молчали) ... о близкой женщине. Неужели он мог действовать тут как юрист (а ведь он еще был только студентом)? Он именно пытается для себя как-то "судить" весь это мир, пытаясь найти справедливость... И не может.

Что бы там с моральной и юридической точки зрения не вкладывалось в понятие "коллективная вина" - для моего поколения студентов она была осознанной реальностью. Она распространялась не только на происшедшее в Третьем рейхе. То, что надгробия на еврейских кладбищах осквернялись изображениями свастики, то, что в судах, в административном аппарате и в университетах сделало себе карьеру столько старых нацистов, то, что Федеративная Республика Германии не признавала государство Израиль, то, что об эмиграции и движении сопротивления говорилось меньше, чем о жизни в приспособленчестве - все это наполняло нас чувством стыда, даже если мы могли показывать пальцами на виновных. Возможность показывать пальцем на виновных не освобождала от стыда. Но она позволяла преодолеть муки от него. Она превращала пассивные муки от стыда в энергию, действие, агрессию. И споры с виновными родителями были особенно полны энергии.

Я ни на кого не мог показать пальцем. На своих родителей уже по одной той причине, что я ни в чем не мог их обвинить. Просветительский пыл, с которым я раньше, будучи участником семинара на концлагерную тематику, приговорил своего отца к позору, у меня прошел, стал мне неприятен. Однако то, что в годы нацистского режима сделали другие люди из моего социального окружения, и то, чем они навлекли на себя вину, было в любом случае не таким страшным, как то, что сделала Ханна. По сути дела, я должен был показывать на Ханну. Но палец, указывающий на нее, поворачивался обратно на меня. Я ее любил. Я ее не только любил, я ее выбрал. Я пытался убедить себя, что, выбрав Ханну, я ничего не знал о том, что она сделала. Я пытался внушить себе этим, что меня окружает тот же ореол невинности, который окружает детей, любящих своих родителей. Но любовь к родителям является единственной любовью, за которую не отвечают.

И, возможно, ответ приходится держать даже за любовь к родителям. В то время я завидовал другим студентам, которые отступились от своих родителей и тем самым от целого поколения преступников, тихих наблюдателей и игнорантов, соглашающейся и терпящей массы, и избавились тем самым если не от своего стыда, то все же от мук, причиняемых им. Но откуда бралась у этих студентов щегольская уверенность в своей правоте, которую я так часто за ними наблюдал? Как можно испытывать вину и стыд и одновременно щеголять уверенностью в своей правоте? Не было ли отречение от родителей одной лишь риторикой, шумом, гамом, призванными заглушить тот факт, что любовь к родителям окончательно и бесповоротно утвердила втягивание детей в родительскую вину?

Это мысли уже более поздней поры. Но и позже они тоже не были для меня утешением. Как могло быть утешением то, что мои страдания от любви к Ханне известным образом представляли собой судьбу моего поколения, немецкую судьбу, уйти от которой, переиграть которую мне было еще труднее, чем другим. Думаю, что в то время мне бы все-таки пошло на пользу, если бы я мог чувствовать себя причастным к своему поколению.

В фильме почти не показана его семья – а ведь конфликт с родителями - и одновременно желание их понять и простить – тоже важнейшая часть внутреннего мира Михаэля. Не чувствуется вообще Германия – так, вроде фона, даже имя Михаэль изменили на “Майкл”, Юлия стала "Джулией", Ханна учится писать и читать по-английски взяв книгу “The Lady with a little dog”. Нет почти никаких попыток изобразить впечатления немцев, открывающих для себя Холокост, кроме странной фразы в конце фильма - "Никогда не посещайте лагеря..." И так далее. Мне даже трудно найти, что может понравиться в этом фильме - может только у кого-нибудь, кто не слышал об этой книге, появится желание ее прочесть. Добавленные режиссером сцены с дочерью Юлией? Но зачем?
Я не почувствовал в фильме ничего близкого к настроению книги...
Когда же меня что-то больно задевает, то на поверхность проступают раны той поры, когда я чувствую себя виноватым, то дают себя знать мои тогдашние ощущения вины, и в сегодняшней тоске по чему-либо я чувствую тоску того времени. Слои нашей жизни так тесно покоятся друг на друге, что на более поздних этапах нам всегда встречается то, что уже было раньше, не как что-то изжившее себя и негодное, но как что-то современное и живое. Я это понимаю. И все равно я порой нахожу это труднопереносимым. Быть может, нашу историю я изложил все же потому, что хочу избавиться от нее, даже если и не могу этого сделать.
PS Цитаты из книги отсюда.

Комментариев нет:

Отправить комментарий