Блокадные открытки

Я уже писал о блокадной серии открыток, которая досталась мне от мамы. Теперь я набрал текст на обратной стороне каждой открытки и расположил их в хронологическом порядке. Я позволил себе некоторые минимальные правки (некоторые знаки препинания, расшифровки сокращений, цифр) и комментарии.

В комментариях также есть название картины, которая была использована для открытки,  и немного о художниках (что удалось быстро найти в интернете). Впечатляет разнообразие фамилий и жанров.

Там же я привожу некоторые факты для соответствующих дней из книги А.В.Бурова “Блокада день за днем” (Л., Лениздат, 1979). Эта книга оцифрована и есть в интернете.

Петербург vs. London

У меня такое впечатление, что сторонники “Охта-Центра” очень любят сравнения. “Франкофилы” монотонно повторяют про Париж и Эйфелеву башню, “англоманы” – про лондонский “огурец”. Буйной фантазией выделяется только один – Филипп Никандров. В своей статье “Взгляд на «Охта центр» с высоты минарета” на фонтанке.ру он чего только не вспомнил – и нетолерантных швейцарцев, и декартову систему координат, и сексологию, и восемнадцать (sic!) европейских городов (и Мекку в придачу!), на которые надо равняться Петербургу, и даже Коран прочитал. Только вот об архитектуре не любит говорить, а если говорит, то уж что-то совсем невразумительное – например, сравнивает Адмиралтейство, Исаакий, заводские трубы и телевышку:

Каждая эпоха оставляла о себе память в виде вертикальной доминанты на небесной линии города. В 18 веке это был шпиль с корабликом – символом мореплавания и торговли, в 19 веке – купол Исаакия с крестом – символом православного государства, в первой половине 20-го века – заводские трубы и трубы ТЭЦ как атрибуты индустриализации, во второй половине 20 века – телебашня как символ массмедиа.

А вообще это красивый донос, напоминающий письма в поддержку Лысенко и разоблачающий вредителей – сколько можно терпеть выступление “против правящих в России политических сил”?

Но речь не об этом. В последнее время что-то активизировались “лондонцы”. И правда, почему Петербургу не последовать бы примеру Лондона с его небоскребами?

Сам я не очень люблю сравнения – они часто используются, когда нет других аргументов, да и что можно возразить, кроме банального “Всему свое время, и время всякой вещи под небом”?  Впрочем, иногда это полезно, так как побуждает узнавать новое. Например, о Лондоне.

Вот часть карты Лондона вокруг Собора Святого Павла, где показаны повреждения от бомбардировок (по каким-то причинам карты были опубликованы только в 2005 г., источник, карта отсюда):

Оранжевый цвет обозначает относительно слабые повреждения, красный – сильные повреждения, фиолетовый – невозможно восстановить.

И аэрофотоснимок этого района, сделанный в апреле 1946 г. (источник):

А вот свидетельства одного лондонца (Питер Акройд, “Биография Лондона”, цитата отсюда):

Кульминацией бомбардировок 1940 года стал самый знаменитый и разрушительный из всех налетов, произошедший в воскресенье 29 декабря. Сирены воздушной тревоги загудели в начале седьмого вечера, и затем градом посыпались зажигательные бомбы. Целью атаки был лондонский Сити. Вспыхнул новый Великий пожар. Весь район от Олдерсгейта до Каннон-стрит, весь Чипсайд и Мургейт были в огне. Один наблюдатель, находившийся на крыше Английского банка, затем вспоминал: “Казалось, горит весь Лондон! Вокруг, куда ни взгляни, сплошная стена огня”. Было разрушено девятнадцать церквей, шестнадцать из которых построил Кристофер Рен после первого Великого пожара; из тридцати четырех зданий гильдий уцелело три; улица издателей и книготорговцев Патерностер-роу была уничтожена полностью, сгорело около пяти миллионов книг; Гилдхолл был сильно поврежден; собор Св. Павла оказался в кольце огня, но уцелел. “Кто видел — тот никогда не забудет, — писал Уильям Кент в “Утраченных сокровищах Лондона”, — своих ощущений в ту ночь, когда Лондон пылал и купол собора казался плывущим по огненному морю”. Почти треть Сити была превращена в обломки и пепел. По любопытной случайности, однако, пострадали главным образом исторические и культовые здания старого Сити, деловые же улицы — такие, как Корнхилл и Ломбард-стрит, — остались более или менее невредимыми, и все крупные финансовые центры уцелели. Городские божества, уподобясь геральдическим грифонам Сити, ревностно стерегущим свое сокровище, уберегли Английский банк и Фондовую биржу.

Один лондонец, прошедший разрушенными улицами на следующий день после налета, вспоминал: “Воздух точно выгорел. Я дышал пеплом... Повсюду, где мы шли, в воздухе стояла гарь”. Сохранилось много описаний воронок, развороченных подвалов, рушащихся стен, рассыпавшейся кладки, газовых факелов, тротуаров под слоем пыли и битого стекла, кирпичных выступов диковинной формы, разбитых и висящих в воздухе лестниц. “Церковные стены дымились несколько дней”, — писал Джеймс Поуп-Хеннесси в книге “История в огне”. Но работники Сити — дневные обитатели делового центра — наутро вернулись. После налета “весь Сити, казалось, отправился в поход”: клерки, секретарши, конторские служащие кружными путями добирались сквозь руины до места работы. Многие, придя, обнаруживали свою контору полностью выгоревшей или разрушенной, но на следующее утро являлись туда опять, ибо — “что им еще оставалось делать?” Их поведение демонстрировало власть Сити над людьми; они напоминали узников Ньюгейтской тюрьмы, сожженной во время мятежа лорда Гордона, которые возвращались на пепелище бродить среди развалин своих камер.

Сити превратился в незнакомую территорию. Пространство между церковью Сент-Мэри-ле-Боу на Чипсайде и собором Св. Павла стало пустырем, где среди высокой травы шли утоптанные тропы, носившие старые названия — Олд-Чейндж, Фрайди-стрит, Бред-стрит, Уотлинг-стрит. Чтобы люди не плутали, были прибиты таблички с названиями улиц — этих и других. Даже краски города и те изменились: бетон и гранит приобрели цвет “жженой умбры”, а развалины церквей — “желтого хрома”. Сохранились замечательные фотографии, сделанные Сесилом Битоном после декабрьского налета. Патерностер-роу превратилась в кучу обломков с торчащими там и сям среди кирпича и камня кусками железных конструкций; было уничтожено тридцать издательств. Во время Великого пожара XVII века здесь произошло примерно то же самое, и, по словам Пипса, “все крупные книгопродавцы только что не разорились”. У церкви Св. Джайлза в Крипплгейте взрывной волной повалило статую Мильтона, но церковная башня и стены, как и почти четыреста лет назад, устояли. Сохранилась запись от 12 сентября 1545 года: “Церковь Св. Джайлза выгорела вся целиком, кроме стен и колокольни, как это вышло — Богу известно”; теперь каким-то чудом церковь снова была спасена. Было сделано немало фотографий изуродованных церковных интерьеров с упавшими статуями, разбитыми перегородками, разбросанными по полу головами херувимов; имеются снимки поврежденного Гилдхолла, пострадавшего от бомб Миддл-Темпла, воронок и обваливающихся крыш. Многим тогда казалось, что раз слава и гордость Лондона могли погибнуть за одну ночь, то осязаемая, физическая история города лишена всякого смысла; она слишком хрупка и уязвима, чтобы на нее полагаться. Незримый, неосязаемый дух Лондона — вот что уцелело и даже процвело в дни разрухи и бедствий.

После войны англичане отказались от восстановления большей части разрушенных кварталов и зданий - фактически они создали новый город с вкраплениями старых частей. Отчасти этому способствовали проекты Аберкромби, о них немного ниже. Я не говорю, что это хорошо или плохо – это был их выбор. Но я уважаю также выбор ленинградцев, старавшихся сохранить и воссоздать облик довоенного города. Я, например, сегодня живу в доме, часть которого была уничтожена бомбой. Однако, все элементы отделки дома (эклектика начала XX века) аккуратно восстановлены и отличить советскую постройку от дореволюционной снаружи невозможно. Некоторые снобы говорят, что дворцы Павловска, Царского Села и Петергофа не подлинные, а меня это заставляет уважать ленинградцев еще больше – это же тоже своего рода подвиг, собрать и восстановить из ничего.

Но вернемся к Лондону. В 60-е годы город продолжал перестраиваться.

Существенно, к примеру, то, что эпоха бутиков и дискотек была также эпохой многоэтажек, публичного вандализма и растущей преступности. Все это в достаточной мере взаимосвязано. О многоэтажках 1960-х годов написано немало. Они были любимым детищем проектировщиков и архитекторов, движимых как эстетическими, так и социальными мотивами. Казалось, что в этих домах обретает очертания город нового типа; многие георгианские и викторианские террасы были снесены муниципальными властями, расчищавшими место для градостроительного эксперимента, в рамках которого замышлялось создание нового, “вертикального” сообщества. Популярность многоэтажных башен — в конце 1960-х их было построено в Лондоне около четырехсот — определялась также экономическими причинами. Они были стандартизованы, поэтому возводить их можно было быстро и задешево. Так много людей значилось в списках нуждающихся в жилье, так много их проживало в частях “внутреннего города”, признанных непригодными для обитания, что строительство “высотных микрорайонов” казалось в то время единственным эффективным и экономически доступным средством перемещения горожан из зон относительного запустения в зоны относительного комфорта.

То была эпоха застройщиков, когда громадные деньги делались на передаче Совету Лондонского графства пригодных для освоения участков в обмен на право строительства в “чувствительных” зонах. Имя им легион: Сентерпойнт, Ландон-Уолл, Юстон-центр, Элефант-энд-Касл — весь Лондон, казалось, изменился превыше всякой меры и до неузнаваемости. Это был вандализм, соучастниками которого с радостью стали правительство страны и муниципальные власти. С лица земли исчезли обширные участки Лондона — Принтинг-Хаус-сквер, Каледониан-маркет, больница Св. Луки, отрезки Пиккадилли, куски Сити. Все это было разрушено в ходе так называемой “комплексной перестройки”. По духу своему этот акт преднамеренного изглаживания и забвения вполне соответствовал той атмосфере “веселых шестидесятых”, что ярко проявлялась в других частях Лондона. Словно и время, и лондонская история на практическом уровне перестали существовать. В погоне за прибылью и за немедленным удовлетворением возникающих потребностей люди превратили собственное прошлое в некое зарубежье.

Можно ограничиться тремя примерами из 1960-х годов. В 1962 году был разрушен Лондондерри-хаус на Парк-лейн, чтобы освободить место для отеля “Хилтон”. В 1966 году ради строительства муниципального микрорайона были уничтожены георгианские улицы, составлявшие Пакингтон-эстейт в Излингтоне; в 1963 году в соответствии с планом “модернизации” был снесен громадный Юстон-арч — портик вокзала Юстон. Мир музыки и мир моды были охвачены возбуждением “ультрасовременности”, и точно такое же отрицание, отвержение прошлого господствовало в архитектуре и градостроении. “Веселый” Лондон шестидесятых — “Лондон на качелях” — был един во всех своих проявлениях, и немалой долей своего “качания” он был обязан орудиям бригад, занимавшихся сносом.

Лондон всегда был уродливым городом. Это черта его естества. Его постоянно перестраивали, рушили, калечили — это свойство его истории. В этом городе никогда не соблюдалась древняя заповедь: “Проклят будь тот, кто сдвинет старые межевые знаки”. На протяжении столетий лондонских градостроителей отличала беспечность, с которой они разрушали городское прошлое. Это отразилось даже в песнях былых веков:

Снесут, порушат Лондон наш,
И я ему с тоской
Спою за упокой...

Под конец автор задает вопрос – что значит сегодня быть лондонцем? Но можно ли вообще дать ответ на такой вопрос?

… Может быть, тогда Лондон — это просто состояние души? Границы его все расплывчатей, натура — все переменчивей, и не стал ли он теперь совокупностью человеческих установок и предпочтений?.. Лондон уже две с лишним тысячи лет служит местом человеческого обитания — в этом его сила и притягательность. Он дает ощущение постоянства, твердой земли под ногами. Потому-то бродяги и нищие лежат на его улицах; потому-то жители Харроу и Кройдона называют себя лондонцами. Их притягивает история города, знают они ее или нет. Они вступают в город-видение.

Для любителей сравнивать Петербург с Лондоном и ценителей всяких овощей вроде “огурца” и “кукурузы” может быть будет интересен еще этот пост. Лесли Патрик Аберкромби, автор плана перестройки послевоенного Лондона положил в основу проекта не высотные доминанты, а систему парков, пронизывающих весь город. “Достаточное открытое пространство для отдыха – это важнейший фактор в сохранении и улучшении здоровья людей” – так начинается его план.

И хотя этот план полностью не был осуществлен, но “Лондон по праву считается одной из самых зеленых европейских столиц, включает в себя более 600 уютных зеленых площадей, 150 парков и городских садов, свыше 120 лужаек, пустошей и площадок для гольфа. Здесь находится 16 уникальных городских ферм, 8 роскошных Королевских парков и даже одно самое настоящее поле битвы”.

PS Спасибо andres_2003. В Живом Журнале vveshka он подсказал идею написать это сообщение и попросил дать ссылку на его пост.

Обсуждение статьи Радзиховского

Эти заметки родились после статьи Леонида Радзиховского Война лжей (опубликовано 27 февраля 2009 г. в “Ежедневном журнале”) .

Статья начинается с обвинений всех во лжи. Во многом справедливых. Действительно, крайне неприятно когда используют историю в своих целях. Автор приводит фразу Бисмарка: «говорите правду, одну только правду — но НЕ ВСЮ правду».  И вроде убедительно показывается как все “лгут” – и обыватели, и историки, и народы… Но при этом, ИМХО, он сам переходит какую-то грань и в полемическом задоре начинает допускать неточности и говорить "не всю правду". А я (в таком же желании возразить) замечаю их все больше и больше. Но об этом  ниже.

Сначала о главном.

ИМХО, основная проблема в том, что ВСЮ ПРАВДУ сказать невозможно. Во- первых не все задокументировано, а если и задокументировано то не полностью, субъективно и т.д. Во-вторых, ни одному человеку просто физически невозможно представить целую эпоху, действия и мотивы миллионов людей. А в третьих, именно ТУ ЭПОХУ… Многие считают, что ее лучшее художественное изображение – образ безумия, не поддающегося логическому объяснению. Такой всемирный амок.

Это совсем не риторические вопросы. Это вопросы, на которые, как мне кажется, в принципе НЕТ ОТВЕТА. Потому что бывают вопросы, на которые ответа нет.

Да, нет ответа. И не будет. Но бояться этого не стоит. Ни на один вечный вопрос нет ответа – Откуда мы? Зачем мы? Куда мы идем? На такие вопросы не может быть ответа в принципе, но искать ответ на них – это, может, и есть  основное отличие человека...

Теперь о конкретных фразах и обвинениях.

Пальцем о палец не стукнув для спасения евреев, западные правительства задним числом решили «поставить свечку» в виде законов об отрицании Холокоста.

Насколько я знаю, в основных странах от которых зависело спасение евреев – США, Великобритании, России – такие законы пока не приняты. В Германии и Австрии они есть, впрочем текст довольно расплывчатый (“…наказывается тот, чьи действия, подходящие под параграф кодекса о международных преступлениях и совершённые при власти национал-социалистов, оправдывает, отрицает или преуменьшает в форме, расшатывающей общественное спокойствие.”) Насколько они  лицемерны – не мне судить, но комплекс вины для немцев не пустой звук, если они стеснялись открыто вывешивать флаг своей страны до Чемпионата Мира по футболу 2006 г. Также я не знаю что лучше, с законами или без, но общее впечатление, что открыто сочувствующих нацистам в нынешней Германии нет. Впрочем, и евреев нет… Тогда как на любом российском интернет-форуме антисемитов кишмя кишит…

Увы, в этой самой страшной странице истории еврейского народа и, наверное, в самой ужасной странице во всеобщей истории человеческого безумия есть много слов, от которых евреям не только больно, но и стыдно… Как всегда, охотно пишут о героях, но не хотят писать о трусах и негодяях. А они были, их было много — евреев, работавших на немцев, доносивших на своих, бывших полицаями в гетто, старостами в концлагерях и т.д.

Об этих мерзавцах хорошо известно не только антисемитам (см. хотя бы здесь - О евреях-коллаборационистах). Но тут переходим еще к одной теме:

Массовая история — ложь во спасение, да и того проще — ложь во имя душевного комфорта.

Отчасти согласен. Только, как я уже сказал, “ложь по Бисмарку” часто может быть приближением к правде. Бессмысленно и даже вредно, например, вываливать исторические труды с обличением преступлений нацистов на подростка. Профессиональные историки обязаны следовать научным методам и принципам, но массовая история тоже нужна, хотя бы в воспитательных целях. И чем меньше там будет сознательной лжи – тем лучше.

Французский школьник ассоциирует войну с Сопротивлением, а не с массовым и безропотным повиновением оккупантам. Примерно как в «17 мгновениях весны», где Эдит Пиаф со своей песней идет на фоне кадров с де Голлем — и оказывается чуть не героиней Сопротивления! А она пела по парижским кабакам перед немецкими офицерами…

Французский школьник станет студентом, и сам узнает, что были разные французы. Одни помогали евреям и полукровкам, другие доносили на них в немецкую полицию. Это всё не тайна, и совсем не замалчивается. Всему свое время…  Но все же песни слагают не о мерзавцах, а о героях. Понятно, что все относительно и почти невозможно быть абсолютным героем, когда весь мир сошел с ума... Но все же хочется верить, что были такие люди - например, польская медсестра Ирена Сендлерова, спасшая несколько тысяч детей из Варшавского гетто - жаль только, что они почти неизвестны.

А Пиаф… Да, она пела в кабаре для немцев. Но разве это такое преступление, за которое надо судить? «Моя жизнь была отвратительной, это правда. Но моя жизнь была и восхитительной. Потому что я любила прежде всего ее, жизнь. Мне бы хотелось, чтобы сказали обо мне как о Марии Магдалине: ей многое простится, ибо она много любила».

Эдит не плакала и даже приняла предложение оккупационных властей спеть в Германии.Тем, кто ее критиковал, она отвечала: «Я буду петь для наших ребят в лагерях военнопленных. Представляете, как им нужна поддержка?» И она действительно спела и снялась с пленными на большой фотографии. Вернувшись в Париж, она отдала фото подпольщикам, и те изготовили поддельные паспорта для всех ста пятидесяти пленников. Приехав в лагерь еще раз, Пиаф тайком передала паспорта французам, и часть из них сумели бежать. И это — не миф. Эту историю она рассказала, когда после освобождения от оккупации ее пытались обвинить в коллаборационизме. Защищать ее пришли не только спасенные беглецы, но и друзья-евреи, которым она помогала скрываться от нацистов.

Иван Измайлов. «Вокруг Света». Душа, которая поет 

PS Еще ссылка об оккупированной Франции. И воспоминания об Иве Монтане.

Как и следовало ожидать, оккупированный немцами Париж оказался гораздо более опасным местом, чем Марсель. Вскоре после прибытия, барменша маленького отеля, где остановился Монтан, донесла на него в гестапо. В отеле не замедлил появиться офицер для допроса. "Вы же Леви! - кричал он (PS - Его настоящее имя - Ив Ливи). "Нет, Ливи", - по возможности спокойно отвечал Монтан. "Вы изменили букву!", - настаивал немец. "Если бы я что-то менял, то уж сразу на фамилию "Дюпон". Так одна буква сыграла свою роль - немцы были дотошными бюрократами - сказано в справочнике еврейских фамилий "Леви", но не "Ливи". Его опять отпустили…

Интересно, что в воспоминаниях Симоны Синьоре есть почти такая же история. В 1942 году она решила уехать из Южной зоны в Париж на съёмки фильма. И по дороге, конечно, был немецкий контрольный пункт, где проверяли документы пассажиров. Настоящая фамилия её была Каминкер (отец происходил из польско-еврейской семьи, мать была француженка) и в справочнике почему-то не значилась. Не нашли эту фамилию и в дополнительном справочнике. И, следовательно, ей разрешили ехать в Париж. Иногда безрассудство молодости вознаграждается…

Летом 1945 года Монтан вместе со знаменитой Эдит Пиаф, бывшей тогда его наставницей, партнёршей и любовницей, впервые посмотрел фильм о нацистских концлагерях. По возвращении домой Монтан молчал и явно был в тяжёлом состоянии духа. "Но Ив! - желая разрядить атмосферу, сказала Пиаф, - кто знает? Может быть, они много грешили?" "Кто грешил? - с закипающей яростью тихо спросил Монтан, - дети? Что-то твой бог мало о нас заботится!" Он схватил рукой цепочку с крестом, которую Пиаф носила на шее и стал её сдавливать… С большим трудом ей удалось успокоить своего возлюбленного… Справедливости ради надо отметить, что Пиаф спасала всю войну своего приятеля - режиссёра кино Марселя Блистэна. Она платила за квартиру, носила продукты. Это продолжалось долгие месяцы… А как известно - кто спасает одну жизнь - спасает мир! С того дня Монтан постоянно носил в своём бумажнике фотографию еврейского мальчика 5-6 лет, в кепке, с поднятыми вверх руками. Это был всемирно известный теперь кадр из документального фильма, снятого нацистами в Варшавском гетто.
Только теперь Монтан со всей ясностью осознал, какой страшной опасности подвергался в течение всей оккупации. Лишь одна буква фамилии… Впоследствии он как-то сказал Синьоре: "А знаешь, ведь мы оба чудом уцелели…" Хамон и Ротман в упоминавшейся уже биографии Монтана, пишут: "В душе его после войны росло чувство вины, а также верность и любовь к еврейскому народу". "Я никогда не знал (о себе - А.Ш.) точно, но всегда ощущаю себя "почётным евреем" - говорил он авторам книги.

PPS И еще цитата Игоря Шевелева из обсуждения романа Г.Грасса.

То, что злодеяние творится рядом с нежеланием обывателя знать о нем, известно не только жителям окрестностей Майданека и Освенцима, но и нам. «А не все ли вам равно, сколько погибло заложников, разве их оживишь?» — вещают на страну новые циники русского официоза о собственных согражданах. Что уж тут нам до немцев? Что нам до людей? Что нам до себя?

Однако истории свойственно возвращаться. Любое преступление, любая жертва оказывается, странным образом, на совести того, кто живет рядом, делая вид, что это его не касается. Прошлое наползает неотвратимо, и ты сам должен решать его проблемы. Быть или не быть — это вопрос к тебе и твоим близким.

Муза французского Сопротивления

И еще об одной интересной женщине. Это Анна Марли (1917-2006) - уроженка Петербурга, кавалер ордена Почетного Легиона, автор легендарной "Песни партизан", во время Второй мировой войны ставшей наряду с "Марсельезой" официальным гимном правительства Свободной Франции генерала де Голля.

       "Друг, слышишь ли ты черный полет воронов над нашими равнинами? Друг, слышишь ли ты глухой крик страны, закованной в кандалы? Эй, партизаны, рабочие и крестьяне! Пробил час тревоги. Сегодня ночью враг узнает цену крови и слез". Суровая, строгая, словно кто-то просто отбивает ладонью ритм, песня Анны Марли, написанная в лондонском изгнании в 1943 году, стала одной из главных песен сопротивления, протеста, революции в ХХ веке. Ее пел Ив Монтан, другую ее песню, "Жалобу партизана" (на слова соратника де Голля и прозаика Эмманюэля д'Астье де ла Вижери), — Джоан Баэз и Леонард Коэн<…>
       В годы войны "Песня партизан" стала позывными антифашистского Сопротивления: с 17 мая 1943 года по 2 марта 1944-го ею, под названием "Песня герильи", открывалась передача BBC "Честь родины", предназначенная для населения Франции. Передачу вел будущий академик и министр культуры писатель Морис Дрюон: он-то совместно со своим дядей, русским евреем, рожденным в Аргентине, героем подполья и тоже будущим "бессмертным" Жозефом Кесселем, и написал слова на музыку Анны Марли. Кессель впервые встретил ее в Лондоне, где концентрировались французы, вставшие под знамена де Голля и согласные с утверждением генерала, что в 1940 году Франция "проиграла сражение, но не войну". Вряд ли кто-то ожидал, что гимн Сопротивления создаст девчонка, певшая в лондонских казармах и кабачках, по словам Кесселя, "высокая, крепкая брюнетка, излучавшая радость жизни и дружелюбие".
       Марли — псевдоним. Анна Юрьевна Бетулинская родилась в Петербурге в аристократической семье в 1917 году; греческая кровь отца определила ее жгучее обаяние. Ветер революции, погубившей Юрия Бетулинского, унес мать Анны с двумя дочерьми в Ментону, где сосредоточилась крупная белогвардейская колония во Франции. В 13 лет ей подарили гитару, в 16 она танцевала на сцене "Русских сезонов" в Париже, созданных Сергеем Дягилевым. С 18 лет (уже под псевдонимом) — пела в кабаре "Шехерезада", популярном среди золотой молодежи. В 24 года продолжила путь изгнания, покинув оккупированную Францию и отправившись в Лондон.
       По ее собственному свидетельству, песня родилась, когда она узнала о страшных боях за Смоленск, услышала впервые слово "партизанский". Удивительно, но первая, оригинальная версия текста была написана Анной Марли по-русски. В версии Дрюона—Кесселя от нее осталось лишь упоминание нацистских "воронов". Дальнейшая история песни — мутная и недостойная того порыва, под влиянием которого она родилась. Имя Анны Марли было надолго забыто, Морис Дрюон утверждал, что написал и слова, и музыку от начала до конца. Сама Анна относилась к этой тяжбе с царственным безразличием. Она лучше всех понимала, что "Песня партизан" принадлежит всем и никому, как сказали бы во Франции, "конфискована историей" у ее автора: "Нас забудут. Мы вернемся в тень". Последний раз 82-летняя Марли исполняла ее в Париже 18 июня 2000 года в церкви Мадлен, вместе с ней пели ее товарищи по Сопротивлению Пьер де Бенувиль и Пьер Мессмер. Это произошло ровно через 60 лет после того, как Франция услышала обращенный к ней из Лондона голос де Голля.

Михаил Трофименков

Эта песня в оригинальном варианте на русском (аудио):

И в исполнении Мирей Матье (2005):

Le chant des partisans (Paroles de Maurice Druon et Joseph Kessel, Musique d'Anna Marly)

Ami, entends-tu le vol noir des corbeaux sur nos plaines?
Ami, entends-tu les cris sourds du pays qu'on enchaîne?
Ohé partisans, ouvriers et paysans, c'est l'alarme!
Ce soir l'ennemi connaîtra le prix du sang et des larmes.

Montez de la mine, descendez des collines, camarades,
Sortez de la paille les fusils, la mitraille, les grenades;
Ohé les tueurs, à la balle et au couteau tuez vite!
Ohé saboteur, attention à ton fardeau, dynamite!

C'est nous qui brisons les barreaux des prisons, pour nos frères,
La haine à nos trousses, et la faim qui nous pousse, la misère.
Il y a des pays où les gens aux creux des lits font des rêves
Ici, nous, vois-tu, nous on marche et nous on tue nous on crève.

Ici chacun sait ce qu'il veut, ce qu'il fait quand il passe;
Ami, si tu tombes, un ami sort de l'ombre à ta place.
Demain du sang noir séchera au grand soleil sur les routes
Chantez, compagnons, dans la nuit la liberté nous écoute.

И перевод французского текста песни (отсюда):

Друг мой, ты видишь - вороны реют над родными краями?
Друг мой, ты слышишь стоны страны, под врагов сапогами?
Эй, партизан - крестьянин ты или рабочий - звучит сигнал тревоги!
Этой ночью враг узнает цену наших слез и крови.

Из катакомб выходите, спускайтесь с холмов, партизаны,
Винтовки из сена, патроны, гранаты скорей доставайте;
Эй, народные мстители, тише шагайте, точнее стреляйте!
Эй, подрывник, свой груз смертоносный неси аккуратней!

Разобьем, как когда-то, тюремные стены вокруг наших братьев,
Заклейменных проклятьем, голодных, рабов.
И страны, где спят не в постели, а на земле наши братья,
Для них мы, ты видишь, идем, умираем и убиваем!

Каждый средь нас понимает, чего он хочет и зачем так поступает;
Друг мой - погибнешь ты - из тени товарищ на место твое заступает.
На завтра же кровь на дорогах - под солнцем палящим - исчезает...
Споемте, товарищи, ночью - Свобода об этом узнает!

Сайт, посвященный Анне Марли;

Страница из Википедии;

Одна из статей.

Еще успели снять документальный фильм "Русская муза французского Сопротивления".

PS Кстати, это мой первый опыт с mp3 на блоге. Технология взята отсюда.

Война... и дети

Случайно попалась статья о "Лебенсборн" - нацистском проекте похищения детей и выращивания "истинных арийцев" (в том числе из детей стран Восточной Европы, возможно даже из украинцев и русских) . Еще пара ссылок по этой теме здесь и здесь.

Но удивительно, что эта тема коснулась и очень известных людей... Вот одна весьма необычная судьба.

Туманный Альбион увлеченно обсуждает новость о романе между лордом Аланом Уэстом, министром национальной безопасности Великобритании и Анни-Фридой Лингстад, более известной как "брюнетка из "АББЫ".

У лорда Уэста, кстати, адмирала в отставке, есть жена Рози, довольно известная в Великобритании художница, с которой он вместе уже 34 года, и трое взрослых детей. "Я ни в чем не виноват, ― заявил репортерам лорд. ― С Фридой мы просто хорошие друзья". "Алан ни в чем не виноват, ― вторит ему Фрида. ― Мы друзья. Никакого романа между нами нет". Конечно, "хорошие друзья" могут говорить правду, хотя, как известно, перейти тонкую грань между дружбой и любовью не так уж сложно. Тайные встречи и прогулки, свидетелями которых стали вездесущие папарации, также могут быть вполне невинными. Но связь, пусть и романтическая, ни к чему не обязывающая, бравого адмирала и солистки группы "Абба", привлекает к себе внимание публики. К тому же роман с лордом Уэстомом вновь вызвал интерес к удивительной судьбе Анни-Фриды Лингстад. Ее история так и просится на страницы женского романа.

Пинцесса Реусс, графиня Плауэн, и девочка из бедной семьи, которая росла без родителей ― это все она, брюнетка из "АББЫ". "Самая драматичная судьба из нашей четверки была у Фриды, ― рассказывает Бенни Андерсон, бывший муж Лингстад и солист легендарной группы.

...Фрида родилась сразу после войны на севере Норвегии, недалеко от порта Нарвик. Своего отца она впервые увидела в 32 года ― им был Альфред Хаас, сержант немецкой армии, оккупировавшей Норвегию. Роман между Хаасом и Сунни Лингстад начался после того, как 24-летний сержант вместо роз подарил 18-летней девушке... мешок картошки. В самом конце войны Альфреда отправили в Германию, он не скрывал, что дома у него есть жена, поэтому вернуться после войны не обещал. К детям, чьими отцами были немцы, в Норвегии относились очень плохо и в конце-концов бабушка Фриды Агни решила малышку увезти, переехав с ней в Швецию. Через несколько месяцев к ним присоединилась Сунни. Она устроилась работать официанткой в кафе, но вскоре заболела и ушла из жизни. "У меня было мало друзей, ― вспоминает Фрида невеселое и бедное детство с бабушкой. ― Все время казалось, что все вокруг неправильно, что вокруг нет ничего, что стоило бы любить".

Она знала, что ее отец ― немец, но ей сказали, что он утонул в море. И только в 1977 году, когда все вокруг говорили о группе "АББА" и в прессе напечатали биографии членов ансамбля, кто-то из немецких родственников догадался, что Фрида ― дочь Альфреда. Они встретились, но не стали друзьями. К тому времени Фрида уже успела дважды побывать замужем и дважды развестись. В 63-м она вышла за Рагнара Фредрикссона, басиста ее группы "Четверка Анни-Фриды". В семье росли двое детей, но встретившись с Бенни Андерсоном, Фрида все же решилась на развод. Поскольку Ульвеус и Агнета Фальтског также были обручены, новую группу решили назвать "Обрученные пары". Но затем все же остановились на названии, ставшем легендой - "АББА". Успех пришел в 1973 году после победы на Евровидении. На пике славы обрученные пары поженились, но уже в 1981 году Фрида и Бенни развелись, прожив вместе только три года. После распада "АББЫ" она уехала из Швеции сначала в Великобританию, затем в Швейцарию, где и живет до сих пор на модном курорте Церматт. Сольная карьера не удалась. Сейчас Фрида утверждает, что давно потеряла всякий интерес к музыке, однако время от времени возвращается в студию звукозаписи.

В августе 1992 года Фрида Лингстад вышла замуж за своего давнего друга, Генриха Руззо, принца Реусса, графа фон Плауэна, наполовину итальянца, наполовину шведа, и теперь к ней пристало обращаться не иначе как "ваша светлость" . Третий муж Фриды был главой одного из королевских домов и жил в замке Фрибург недалеко от Берна. Благодаря супругу Фрида подружилась с Карлом Густавом, королем Швеции, и королевой Сильвией. С будущим шведским монархом Руззо учился в одной школе. Вскоре Фрида с мужем каталась на лыжах с королевской четой.

Девяностые годы, начавшиеся для звезды, ставшей принцессой, так многообещающе, закончилось двойной трагедией. Сначала в январе 1998 г. в Америке разбилась на машине Лиза-Лотта, дочь Фриды от первого брака. Менее чем через два года, в ноябре 99-го в возрасте 49 лет скончался от принц Руззо.

Но в то время, как Агнета, белукурая солистка "АББЫ", пережив развод, стала отшельницей и спряталась ото всех на пустынном острове, несчастья не заставили Фриду замкнуться в себе. У нее есть любимые внуки, она активно поддерживает зеленых и благотворительные фонды. Кстати, с лордом Аланом Уэстом она познакомилась на благотворительном мероприятии в лондонском музее естественной истории. Фрида прибыла туда вместе с королевой Сильвией и Нур, королевой Иордании. Там ей представили Алана Уэста.

Источник

О Межирове и о войне

И еще о Межирове... Сегодня много прочел в ЖЖ о трагической истории с погибшим актером Юрием Гребещиковым, о Межирове и его стихах, наконец, о его нынешнем состоянии.

Кстати, вот что о Межирове пишет сам Евтушенко.

Но вот как Межиров вспоминал о войне (из выступления на семинаре поэзии на Высших литературных курсах при Литературном институте им. М. Горького). Удивительно, но из этих строк можно составить представление о целой эпохе...

– Я не относился к категории людей, которые добровольно пошли в армию, которые жаждали воевать, сражаться и т.д. И на самой войне я абсолютно никакого подвига не совершил.
Судьба моя сложилась таким образом. Всех, кто кончил 10-й класс, кто был на ногах, при руках, призвали, в том числе и меня. Потом большинство сказали, что они пошли добровольцами. Однако если говорить по совести и чести, то я добровольцем не был. Более того, я еще не слишком верил в страшные зверства немцев. Потому что я не представлял, как это немцы — с Моцартом и Бахом — могут делать такое. Мне было 17 лет.
Меня призвали и направили под Саратов, в Татищево, в полк, который формировался к отправке на фронт. А там, так как у меня за плечами была десятилетка, мне сразу предложили идти учиться на офицера. А я отказался. Тогда со мной решили свести счеты и швырнули в 8-й парашютно-десантный корпус. С парашютом я никогда в жизни не прыгал. Нас погнали — вот представьте по карте — из Саратова в Энгельс, а из Энгельса — в республику немцев в Поволжье, в громадное село Лизендергей. Это, может быть, одно из сильнейших впечатлений войны: я видел, как выселяли немцев. Село это фантастическое: мы шли 160 километров по чистой глине, и неожиданно — прямая улица, выложенная брусчаткой, и по ту и другую стороны стоят каменные коттеджи.
О выселении я рассказывать не буду, это очень страшно. Я хотел бы отдать дань справедливости командованию нашего корпуса — нас не привлекли к этому. Мы пошли по улице, где бродили стада коров, какие-то лошади… В каждом коттедже — рояль, мощный радиоприемник. А глушь страшная — 160 километров от железной дороги.
И начали нас обучать, внушая нам, что мы призваны умереть за Родину — именно умереть!
Со мной вместе был сын директора Елисеевского магазина. Он проявлял большие способности, а однажды мне сказал: «Я не дерну кольцо!». И он, действительно, не дернул кольцо парашюта, потому что не выдержал этого: чтоб умереть, умереть, умереть…
Как мы учились — рассказывать неинтересно. Но в это время немцы вышли к Туле, и нас погрузили в транспортные самолеты и бросили на фронт — не в тыл, а в качестве пехоты. У нас были карабины — представляете, старинные карабины 1891 года. И это десантный корпус с карабинами — 8-й парашютно-десантный корпус!
Что мы делали? Мы два дня бежали от танков. К концу второго дня я был ранен в обе стопы осколками мин. Это ранение ничтожное: глубокая оцарапанность, во всяком случае, осколки извлекали, причем без наркоза — это было ужасно.
И мистически я вернулся в госпиталь в Саратов. Сколько городов на свете — а меня в Саратов! Там я еще вдобавок заболел тифом, потому что там мы лежали на станции среди эвакуированных.
Но я очень быстро поправился, и, хотя еще хромал, меня отправили эшелоном на Ленинградский фронт. Эшелон шел месяц с неделей, это были теплушки. Но если обладать талантом, то этот месяц можно превратить… Словом, это на всю жизнь — впечатление невероятное: в сущности, открытая рана бытия, какое-то великое событие — оно и сейчас перед глазами.
Уже была зима. Я перешел в составе маршевой роты Ладожское озеро. Навстречу гнали детей — словами это выразить невозможно. Я увидел мертвый Ленинград. И впервые увидел, что дворники не работают. Город был вмерзший в лед совершенно. Штабелями лежали трупы.
И я попал в 1-й батальон 864-го полка 189-й дивизии 42-й армии. Все это я помню абсолютно ясно. Меня назначили пулеметчиком, вторым номером. Это значит, надо таскать тяжелый станок. А так как я не богатырского склада — я об этом никому никогда не рассказывал, потому что был убежден, что мне просто никто не поверит…
Я попал в пехоту — в глухую оборону, предельно сближенную с немцем: 60 метров, 100 метров, 200 метров, 300 метров… Это был февраль 1942 года. Перед нами стояли эсэсовские батальоны.
Почему они не вошли в Ленинград, известно одному Богу. Никакого сопротивления мы бы им оказать не смогли.
Потом их слили с финнами. И это было еще хуже — мы-то думали, что это будет лучше. А финны, если бы их было больше, завоевали бы весь мир, потому что они по природе воины. От них покоя не было никакого. У нас перед этим была же финская война. Я в ней не участвовал, участвовали Михаил Луконин и Ярослав Смеляков — они хлебнули там смертельную дозу.
Что такое война в глухой обороне — об этом нигде не рассказано. Во-первых, я не видел ни одного капитана, а майора тем более. По своей воле туда просто никто не пойдет, поэтому старший лейтенант — это был высший чин, которого я видел. Я говорю не о той войне, когда идут глобальные наступления и т.д. А тут лоб в лоб стоят две армии, и они абсолютно неподвижные.
Из чего складывается там жизнь солдата? Она складывается из сна, борьбы с голодом и дежурства в бойнице или снайперства. Ты устраиваешься где-нибудь в бойнице. Тебе дает командир взвода винтовку с оптическим прицелом, и ты знаешь, что вот там немцы ходят в баню — иногда вместе, иногда по одному. Все дело в том, что идти на ночь в бойницу никто не хочет, это смертельно опасно. Особенно, надо сказать, при финнах, потому что они переползали нейтральную полосу — оглушат и выволакивают из бойниц. Немцы не были способны на такую ловкость и хваткость. И я видел отказы, ужасные истории. Какая должна быть воля у командира взвода — а ведь это же все дети. Вот у меня был первый командир взвода Попов — ему было 18 лет. А он в такой ситуации, когда человек отказывается идти. Ну что ему делать — убить или что?
Командир роты был Иван Сергеевич Гавриков, из чекистов ленинградских. Я полагаю, что ему было лет 45. Правда, мне казалось, что он глубокий старик. Человек хороший, спокойный, умный, но страдающий от отсутствия слуха. Ему надо было в ухо кричать, а кричать нельзя — мука страшнейшая. Лучше всего все-таки об этом сказано у Киплинга: «Пыль, пыль, пыль…». А по-английски это: «И войны нет на войне…».
И еще у Киплинга:
«Я шел сквозь ад семь недель — я клянусь:
Там нет ни тьмы, ни жаровень, ни чертей…»
И, действительно, на передовой нет «ни тьмы, ни жаровень, ни чертей», а есть только «пыль, пыль, пыль…». «Ты должен думать об одном: лишь сон взял верх — задние тебя сомнут…» Гениально сказано о войне!