Александр Городницкий – стихи о Петербурге

Два новых для меня стихотворения Александра Городницкого о Петербурге.

Петербург

Кем вписан он в гранит и мох,
Рисунок улиц ленинградских,
На перепутье двух эпох,
Бессмысленных и азиатских?

Насильно Русь привёл сюда
Разочарованный в Востоке
Самодержавный государь,
Сентиментальный и жестокий.

Здесь, первый выплавив металл,
Одев гранитом бастионы,
Он об Италии мечтал,
О звонкой славе Альбиона.

Не зря судьба переплела
Над хмурой невскою протокой
Соборов римских купола,
Лепное золото барокко.

И меж аллей, где тишина
Порхает легкокрылым Фебом,
Античных статуй белизна
Сливается с полночным небом.

Прости же, Англия, прости
И ты, Италия седая!
Не там Владимир нас крестил -
Был прав безумный Чаадаев.

Но, утомлённые Москвой,
Купив билет на поезд скорый,
С какой-то странною тоской
Мы приезжаем в этот город.

И там, где скользкие торцы
Одела влажная завеса,
В молчанье смотрим на дворцы,
Как скиф на храмы Херсонеса.

Шумит Москва, Четвёртый Рим,
Грядущей Азии мессия,
А Петербург - неповторим,
Как Европейская Россия.

1977

Этот город

Этот город, где с тобою
Мы когда-то родились,
Где над солнечной Невою
Вознесен кораблик ввысь.

Где гуляли Блок и Пушкин
В белом сумраке ночей.
Город призрачный, воздушный,
Наш с тобою и ничей.

Где следы от маскировки
Не скрывает Ленинград,
И на скорбной Пискаревке
Наши родичи лежат,

Где плывут по дельте синей
Сто зеленых островов,-
Перед Богом и Россией
Мы в ответе за него.

Здесь за Родину сложили
Свои головы отцы.
Эти парки, эти шпили,
Эти храмы и дворцы,

Не сменяешь на монету,
За валюту не продашь,
Потому что город этот
Не газпромовский, а наш.

Отражения в канале,
И закатов алый дым,
От фашистов отстояли,
И от этих отстоим.

(Стихотворение написано специально для Марша в защиту Петербурга  9 нября 2010 г.)

К празднику

Стихи Марьяны Юрьевой (источник)

У меня сегодня праздник,
Круче он, чем Новый Год.
Ты с утра в постель мне подал
Замечательный компот.
Не нашел на кухне кофе.
Он - на полке, где всегда.
Ты про это знать не можешь.
Впрочем, это ерунда.

Ты компот налил в бокальчик
Со щербинкой на боку.
Не нашел, сказал ты, чашки.
Это я понять могу.
Я ж не зря вчера старалась
Спрятать всё, что жалко бить.
Чтоб сегодня самой доброй
И терпимой самой быть.

Полбокальчика компота
На постель ты расплескал.
Не волнуйся, милый, что ты,
Дай-ка мне скорей бокал.
Я допью его с улыбкой,
С благодарностью допью.
А за новую простынку
Как-нибудь потом убью.

Ты яичницу пожарил?!?!!!
Прямо будто я в раю?
Пусть она со скорлупою,
Я её пережую.
Ой, а это что? Мимоза?
Да когда же ты успел?
Ах, вчера? И ловко спрятал?
Удивить меня хотел?

Где же ты её припрятал?
Да-а? В костюм свой
выходной?
Ни за чтоб не догадалась!
(Чистить буду в выходной.)
Сам помоешь ВСЮ посуду?
Две тарелки? БАЦ! Одну.
Не волнуйся, всё в порядке.
Веник вон стоит, в углу.

До чего ж ты мил сегодня,
Просто хочется рыдать.
Собираться? К маме в гости?
Не могу тебя узнать!
Тёщу - мамой? Это круто
Я не смела и мечтать.
На руках нести не надо,
Лучше за руку держать.

Я не вздрогнула ни разу,
Улыбалась во весь рот.
Не сказала ни "зараза",
Ни "безрукий", ни "урод".
Хорошо, что праздник женский
Не решили удлинить.
Ведь реально невозможно
Долго это выносить.
                                   9 марта 2009 года

Юрий Домбровский

Нашел потрясающие стихи:

НАСЕДКА

Когда нам принесли бушлат,
И, оторвав на нем подкладку,
Мы отыскали в нем тетрадку,
Где были списки всех бригад,
Все происшествия в бараке,
Все разговоры, споры, драки,
Всех тех, кого ты продал, гад!
Мы шесть билетиков загнули -
Был на седьмом поставлен крест.
Смерть протянула длинный перст
И ткнула в человечий улей...
Когда в бараке все заснули,
Мы встали, тапочки обули,
Нагнулись чуть не до земли
И в дальний угол поползли.
Душил "наседку" старый вор,
И у меня дыханье сперло,
Когда он, схваченный за горло,
Вдруг руки тонкие простер,
И быстро посмотрел в упор,
И выгнулся в предсмертной муке,
Но тут мне закричали: "Руки!"
И я увидел свой позор,
Свои трусливые колени
В постыдной дрожи преступленья.
Конец! Мы встали над кутком,
Я рот обтер ему платком,
Запачканным в кровавой пене,
Потом согнул ему колени,
Потом укутал с головой:
"Лежи спокойно. Бог с тобой!"
И вот из досок сделан гроб,
Не призма, а столярный ящик.
И два солдата проходящих
Глядят на твой спокойный лоб.
Лежи! Кирка долбит сугроб.
Лежи! Кто ищет, тот обрящет.
Как жаль мне, что не твой заказчик,
А ты, вмороженный в сугроб,
Пошел по правилу влюбленных
Смерть обнимать в одних кальсонах.
А впрочем: для чего наряд?
Изменник должен дохнуть голым.
Лети ж к созвездиям веселым
Сто миллиардов лет подряд!
А там Земле надоедят
Ее великие моголы,
Ее решетки и престолы,
Их гнусный рай, их скучный ад.
Откроют фортку: выйдет чад,
И по земле - цветной и голой -
Пройдут иные новоселы,
Иные песни прозвучат,
Иные вспыхнут Зодиаки,
Но через миллиарды лет
Придет к изменнику скелет
И снова сдохнешь ты в бараке!

ЧЕКИСТ

Я был знаком с берлинским палачом,
Владевшим топором и гильотиной.
Он был высокий, добродушный, длинный,
Любил детей, но выглядел сычом.
Я знал врача, он был архиерей;
Я боксом занимался с езуитом.
Жил с моряком, не видевшим морей,
А с физиком едва не стал спиритом.
Была в меня когда-то влюблена
Красавица - лишь на обертке мыла
Живут такие девушки - она
Любовника в кровати задушила.
Но как-то в дни молчанья моего
Над озером угрюмым и скалистым
Я повстречал чекиста. Про него
Мне нечего сказать - он был чекистом.

* * *

Меня убить хотели эти суки,
Но я принес с рабочего двора
Два новых навостренных топора.
По всем законам лагерной науки
Пришел, врубил и сел на дровосек;
Сижу, гляжу на них веселым волком:
"Ну что, прошу! Хоть прямо, хоть проселком..."
- Домбровский, - говорят, - ты ж умный человек,
Ты здесь один, а нас тут... Посмотри же!
- Не слышу, - говорю, - пожалуйста, поближе!
Не принимают, сволочи, игры.
Стоят поодаль, финками сверкая,
И знают: это смерть сидит в дверях сарая,
Высокая, безмолвная, худая,
Сидит и молча держит топоры!
Как вдруг отходит от толпы Чеграш,
Идет и колыхается от злобы:
- Так не отдашь топор мне?
- Не отдашь!
- Ну, сам возьму!
- Возьми!
- Возьму!
- Попробуй!
Он в ноги мне кидается, и тут,
Мгновенно перескакивая через,
Я топором валю скуластый череп,
И - поминайте, как его зовут!
Его столкнул, на дровосек сел снова:
"Один дошел, теперь прошу второго!"
И вот таким я возвратился в мир,
Который так причудливо раскрашен.
Гляжу на вас, на тонких женщин ваших,
На гениев в трактире, на трактир,
На молчаливое седое зло,
На мелкое добро грошовой сути,
На то, как пьют, как заседают, крутят,
И думаю: как мне не повезло!

Немного о Юрие Домбровском. Лучше всего он сказал о себе сам (цитата отсюда):

"Мне была дана жизнью неповторимая возможность - я стал одним из сейчас уже не больно частых свидетелей величайшей трагедии нашей христианской эры. Как же я могу отойти в сторону и скрыть то, что видел, что знаю, то, что передумал? Идет суд. Я обязан выступить на нем".

  

И еще – есть веские основания предполагать, что его всё-же убили (источник):

Примерно 25-27 апреля 1978 года Клара уехала в Казахстан навестить родственников. Юрий остался один.
29-30 апреля он приезжает в Дом творчества в Голицино – с ним камышовая рысь, нуждающаяся в ежедневном уходе. Да и на кого из друзей оставишь хищное непредсказуемое в поведении животное. Тем более, что в апреле-мае, когда наступает сезон рождения; котят, охотничьи и оборонительные инстинкты у этого зверя обострены до предела. Слежка за Юрием Домбровским была организована по месту жительства. Весьма допустимо, что целью являлось не только; выяснение круга общения, но и поиск наиболее благоприятного случая для расправы. Тайный надзор осуществлялся постоянно, но, в связи с публикацией во Франции «Факультета ненужных вещей», стал усиленным. Столкнувшись с непредвиденным отсутствием подопечного; (с тем, что он уехал в Голицино), органы госбезопасности попытались вернуть его провокационными методами (по месту жительства слежка была более удобна и к тому же налажено; прослушивание) и посему представитель КГБ заставляет завхоза Дома творчества потребовать увезти кота, хорошо зная, что сложившаяся ситуация (отсутствие Клары) буквально привязывает Юрия к животному, а значит и к квартире. Домбровский не подчиняется настойчивости завхоза и тогда КГБ немедленно направляет в Дом творчества двух агентов и те осуществляют надзор, предписанный начальством, на виду у всех.
Приближался день рождения Юрия Домбровского (12 мая) и к вечеру 11 числа Юрий, желая, вероятно, отметить эту дату в кругу наиболее близких друзей, заявляет, что едет в Москву кота отвезти. Причина не только в дне рождения. Здесь уместна также трактовка Ольги Козновой – Домбровский «получил наконец-то вышедший роман и пошел в ЦДЛ показать друзьям и знакомым книгу – ну, порадоваться, наконец, отметить!..»
Очевидно, что в данном; следует принимать в расчет два события – и выход упоминаемой книги (читай фрагмент Ольги Козновой) и день рождения (Юрию исполнилось 69 лет). Неподалеку от ресторана ЦДЛ он был зверски избит. Привыкший в тюрьмах и лагерях не жалуясь терпеть и переносить подобное, Юрий, чувствуя что его покалечили серьезно, решил написать письмо жене с просьбой срочно вернуться, но не желая ее волновать, причину не сообщил. Врачам спасти Юрия Иосифовича Домбровского не удалось. Он умер 29 мая.

Сатиры Саши Черного

Захотелось перечитать сатиры Саши Черного...

 ЧИТАТЕЛЬ

Я знаком по последней версии
С настроением Англии в Персии
   И не менее точно знаком
С настроеньем поэта Кубышкина,
С каждой новой статьей Кочерыжкина
   И с газетно-журнальным песком.
Словом, чтенья всегда в изобилии -
Недосуг прочитать лишь Вергилия,
   А поэт, говорят, золотой.
Да еще не мешало б Горация -
Тоже был, говорят, не без грации...
   А Платон, а Вольтер... а Толстой?
Утешаюсь одним лишь - к приятелям
(Чрезвычайно усердным читателям)
   Как-то в клубе на днях я пристал:
"Кто читал Ювенала, Вергилия?"
Но, увы (умолчу о фамилиях),
   Оказалось - никто не читал!
Перебрал и иных для забавы я:
Кто припомнил обложку, заглавие,
   Кто цитату, а кто анекдот,
Имена переводчиков, критику...
Перешли вообще на пиитику
   И поехали. Пылкий народ!
Разобрали детально Кубышкина,
Том шестой и восьмой Кочерыжкина,
Альманах "Обгорелый фитиль",
Поворот к реализму Поплавкина
И значенье статьи Бородавкина
   "О влиянье желудка на стиль"...
Утешенье, конечно, большущее...
Но в душе есть сознанье сосущее,
   Что я сам до кончины моей,
Объедаясь трухой в изобилии,
Ни строки не прочту из Вергилия
   В суете моих пестреньких дней!

<1911>

СТИЛИСТЫ

На последние полушки
Покупая безделушки,
Чтоб свалить их в Петербурге
В ящик старого стола, -
У поддельных ваз этрусских
Я нашел двух бравых русских,
Зычно спорящих друг с другом,
Тыча в бронзу пятерней:
"Эти вазы, милый Филя,
Ионического стиля!"
- "Брось, Петруша! Стиль дорийский
Слишком явно в них сквозит..."
Я взглянул: лицо у Фили
Было пробкового стиля,
А из галстука Петруши
Бил в глаза армейский стиль.

<1910>

А вот здесь нашел интересную статью о взаимоотношениях Чуковского и Черного. И здесь, уж совсем уходя от темы, довольно  убийственная характеристика Чуковского "Он всегда писал критику оскорбительно".

О Межирове и о войне

И еще о Межирове... Сегодня много прочел в ЖЖ о трагической истории с погибшим актером Юрием Гребещиковым, о Межирове и его стихах, наконец, о его нынешнем состоянии.

Кстати, вот что о Межирове пишет сам Евтушенко.

Но вот как Межиров вспоминал о войне (из выступления на семинаре поэзии на Высших литературных курсах при Литературном институте им. М. Горького). Удивительно, но из этих строк можно составить представление о целой эпохе...

– Я не относился к категории людей, которые добровольно пошли в армию, которые жаждали воевать, сражаться и т.д. И на самой войне я абсолютно никакого подвига не совершил.
Судьба моя сложилась таким образом. Всех, кто кончил 10-й класс, кто был на ногах, при руках, призвали, в том числе и меня. Потом большинство сказали, что они пошли добровольцами. Однако если говорить по совести и чести, то я добровольцем не был. Более того, я еще не слишком верил в страшные зверства немцев. Потому что я не представлял, как это немцы — с Моцартом и Бахом — могут делать такое. Мне было 17 лет.
Меня призвали и направили под Саратов, в Татищево, в полк, который формировался к отправке на фронт. А там, так как у меня за плечами была десятилетка, мне сразу предложили идти учиться на офицера. А я отказался. Тогда со мной решили свести счеты и швырнули в 8-й парашютно-десантный корпус. С парашютом я никогда в жизни не прыгал. Нас погнали — вот представьте по карте — из Саратова в Энгельс, а из Энгельса — в республику немцев в Поволжье, в громадное село Лизендергей. Это, может быть, одно из сильнейших впечатлений войны: я видел, как выселяли немцев. Село это фантастическое: мы шли 160 километров по чистой глине, и неожиданно — прямая улица, выложенная брусчаткой, и по ту и другую стороны стоят каменные коттеджи.
О выселении я рассказывать не буду, это очень страшно. Я хотел бы отдать дань справедливости командованию нашего корпуса — нас не привлекли к этому. Мы пошли по улице, где бродили стада коров, какие-то лошади… В каждом коттедже — рояль, мощный радиоприемник. А глушь страшная — 160 километров от железной дороги.
И начали нас обучать, внушая нам, что мы призваны умереть за Родину — именно умереть!
Со мной вместе был сын директора Елисеевского магазина. Он проявлял большие способности, а однажды мне сказал: «Я не дерну кольцо!». И он, действительно, не дернул кольцо парашюта, потому что не выдержал этого: чтоб умереть, умереть, умереть…
Как мы учились — рассказывать неинтересно. Но в это время немцы вышли к Туле, и нас погрузили в транспортные самолеты и бросили на фронт — не в тыл, а в качестве пехоты. У нас были карабины — представляете, старинные карабины 1891 года. И это десантный корпус с карабинами — 8-й парашютно-десантный корпус!
Что мы делали? Мы два дня бежали от танков. К концу второго дня я был ранен в обе стопы осколками мин. Это ранение ничтожное: глубокая оцарапанность, во всяком случае, осколки извлекали, причем без наркоза — это было ужасно.
И мистически я вернулся в госпиталь в Саратов. Сколько городов на свете — а меня в Саратов! Там я еще вдобавок заболел тифом, потому что там мы лежали на станции среди эвакуированных.
Но я очень быстро поправился, и, хотя еще хромал, меня отправили эшелоном на Ленинградский фронт. Эшелон шел месяц с неделей, это были теплушки. Но если обладать талантом, то этот месяц можно превратить… Словом, это на всю жизнь — впечатление невероятное: в сущности, открытая рана бытия, какое-то великое событие — оно и сейчас перед глазами.
Уже была зима. Я перешел в составе маршевой роты Ладожское озеро. Навстречу гнали детей — словами это выразить невозможно. Я увидел мертвый Ленинград. И впервые увидел, что дворники не работают. Город был вмерзший в лед совершенно. Штабелями лежали трупы.
И я попал в 1-й батальон 864-го полка 189-й дивизии 42-й армии. Все это я помню абсолютно ясно. Меня назначили пулеметчиком, вторым номером. Это значит, надо таскать тяжелый станок. А так как я не богатырского склада — я об этом никому никогда не рассказывал, потому что был убежден, что мне просто никто не поверит…
Я попал в пехоту — в глухую оборону, предельно сближенную с немцем: 60 метров, 100 метров, 200 метров, 300 метров… Это был февраль 1942 года. Перед нами стояли эсэсовские батальоны.
Почему они не вошли в Ленинград, известно одному Богу. Никакого сопротивления мы бы им оказать не смогли.
Потом их слили с финнами. И это было еще хуже — мы-то думали, что это будет лучше. А финны, если бы их было больше, завоевали бы весь мир, потому что они по природе воины. От них покоя не было никакого. У нас перед этим была же финская война. Я в ней не участвовал, участвовали Михаил Луконин и Ярослав Смеляков — они хлебнули там смертельную дозу.
Что такое война в глухой обороне — об этом нигде не рассказано. Во-первых, я не видел ни одного капитана, а майора тем более. По своей воле туда просто никто не пойдет, поэтому старший лейтенант — это был высший чин, которого я видел. Я говорю не о той войне, когда идут глобальные наступления и т.д. А тут лоб в лоб стоят две армии, и они абсолютно неподвижные.
Из чего складывается там жизнь солдата? Она складывается из сна, борьбы с голодом и дежурства в бойнице или снайперства. Ты устраиваешься где-нибудь в бойнице. Тебе дает командир взвода винтовку с оптическим прицелом, и ты знаешь, что вот там немцы ходят в баню — иногда вместе, иногда по одному. Все дело в том, что идти на ночь в бойницу никто не хочет, это смертельно опасно. Особенно, надо сказать, при финнах, потому что они переползали нейтральную полосу — оглушат и выволакивают из бойниц. Немцы не были способны на такую ловкость и хваткость. И я видел отказы, ужасные истории. Какая должна быть воля у командира взвода — а ведь это же все дети. Вот у меня был первый командир взвода Попов — ему было 18 лет. А он в такой ситуации, когда человек отказывается идти. Ну что ему делать — убить или что?
Командир роты был Иван Сергеевич Гавриков, из чекистов ленинградских. Я полагаю, что ему было лет 45. Правда, мне казалось, что он глубокий старик. Человек хороший, спокойный, умный, но страдающий от отсутствия слуха. Ему надо было в ухо кричать, а кричать нельзя — мука страшнейшая. Лучше всего все-таки об этом сказано у Киплинга: «Пыль, пыль, пыль…». А по-английски это: «И войны нет на войне…».
И еще у Киплинга:
«Я шел сквозь ад семь недель — я клянусь:
Там нет ни тьмы, ни жаровень, ни чертей…»
И, действительно, на передовой нет «ни тьмы, ни жаровень, ни чертей», а есть только «пыль, пыль, пыль…». «Ты должен думать об одном: лишь сон взял верх — задние тебя сомнут…» Гениально сказано о войне!

История одного стихотворения

Сегодня с утра непонятно почему вспомнились строчки: "...По своим артиллерия бьёт..." Я даже не помню, где я мог слышать это стихотворение (в детстве от отца? - скорее всего). Но только сегодня нашел в интернете и само стихотворение, и историю его создания, и о его авторе. Итак, Александр Петрович Межиров, "Артиллерия бьет по своим":

Мы под Колпином скопом стоим,
Артиллерия бьет по своим.
Это наша разведка, наверно,
Ориентир указала неверно.

Недолет. Перелет. Недолет.
По своим артиллерия бьет.

Мы недаром присягу давали.
За собою мосты подрывали,-
Из окопов никто не уйдет.
Недолет. Перелет. Недолет.

Мы под Колпиным скопом лежим
И дрожим, прокопченные дымом.
Надо все-таки бить по чужим,
А она - по своим, по родимым.

Нас комбаты утешить хотят,
Нас, десантников, армия любит...
По своим артиллерия лупит,-
Лес не рубят, а щепки летят.

1956

И как это стихотворение было написано (Новая Газета, 2005):

Мы, слушатели ВЛК, просим Александра Петровича прочитать свое стихотворение о войне — «Мы под Колпином скопом стоим…». Межиров прочитал, а потом рассказал нам историю создания этого шедевра.
— Стихотворение написано после ХХ съезда. Судьба этого стихотворения чудовищная. Двух людей — Окуджаву и Слуцкого — вызывали определенные организации и предъявляли им этот текст — он ходил в рукописях без указания фамилии.
Главное сделал Евтушенко. Он выступал на обсуждении Дудинцева и сказал: «Все, что тут происходит, как убивают тут Дудинцева, напоминает мне стихотворение одного фронтового поэта, убитого на войне». Он умышленно так сказал, прикрывая меня. И прочитал это стихотворение. Рядом находились люди с диктофонами — и пошло!
Поехал я на переподготовку в город Львов. В списке в одном доме мне это стихотворение представили — все слово в слово плюс еще две строчки:
«…Я сейчас на собранье сижу —
Что-то общее в том нахожу».
А как оно было написано?
У меня в Доме правительства — там, где кинотеатр «Ударник», — жил мой школьный друг Вадим Станкевич. Его отец учился в иезуитском колледже в Кракове вместе с Дзержинским. И они, поляки, оба стали чекистами.
Вадим Станкевич был богатырь, очень красивый человек. Он был юный художник — рисовал на стекле маслом, и, в общем, неплохо. Его отец был начальник московской милиции, и он выехал куда-то в прифронтовую полосу. Немцы сбросили десант, его взяли в плен, и он сгинул — судьба его неизвестна, наверное, его убили. А сын, Вадим, в одиночку перешел линию фронта, пошел спасать отца, и его повесили.
Осталась мать одна, и вот в 1956 году я встречаю ее на Каменном мосту. Она живет все в том же Доме правительства. Мы разговариваем о том о сем, и она мне рассказывает: «В 1937 году в доме ночью жильцы не спали, все ждали ареста — идет лифт, от ужаса все замирали. Когда лифт у нас шел на этаж выше, мы говорили: «Перелет». На этаж ниже: «Недолет».
Я все это запомнил. А в это время я хотел уезжать на Север на машине — машина была ужасная, какая-то трофейная. И в подвале, вместе с эмтээсовским механиком, который там же в подвале, в катакомбах, поселился, мы ее пытались привести в порядок и выпивали. И он мне стал рассказывать свою жизнь. Это надо рассказывать матерными словами, я так не умею. Вот что он говорит, если перевести на нормальный язык: «Под Львовом еду я на передовую, везу медикаменты. Артиллерия там наша бьет по дороге — раз, меня ранило в руку. Отлежался, значит, я в госпитале под каким-то другим городком. Снова еду я, везу хлеб, а минометы наши снова бьют по дороге…».
Вот этот рассказ у меня в голове объединился с историей с лифтами. Я зашел к матери, на Лебяжий переулок, и пока она мне что-то разогревала, я мгновенно — это заняло две минуты! — написал стихотворение «Артиллерия бьет по своим», оно само мгновенно как-то сложилось — и все! Как говорится, две минуты — и вся жизнь…

И еще стихи Межирова:

1.

От почти прямого, чуть-чуть кривого
Переулка Лебяжьего отлучен
И обречен убыванию слова
Неродного-родного… не будет иного,
Кроме слова, которое испокон.
Долгой жизни моей основанье мое и основа.
Потому что непреодолима граница —
Стену плача обнять не смогу, даже и прислониться
К ней лицом на одно, на единственное мгновенье.
Даже просто войти в раскаленную тень от ее холодящей тени.
Я когда-то писал: «…никогда никуда не уеду,
Ржавый диск телефона во мгле наобум поверну…».
На поле боя — Генералиссимус одержал победу,
В сознаньи народа — Ефрейтор войну.

2.
По закону истории народ-победитель
Всегда принимает идею тех, кто побеждены.
Пусть в московском шкафу висит мой армейский китель,
Орденами радуя сердце жены.
Я когда-то писал: «…никогда никуда не отбуду…».
Стал я солью земли, что рассыпана щедро повсюду.
Повсеместно… и все же не стану таким, как предок,
Даже если поздним олимом сделаюсь напоследок.
Не сподоблен богу служить, не избранник —
Безразлично, беженец или изгнанник.

1982